На следующий день я взяла паспорт с собой на работу, положив его в карман своих милитари-штанов и застегнув на молнию – как будто оберег от смерти дедушки. Это было все, что я могла придумать, чтобы не потерять ни дедушку, ни подругу. Целый день в издательстве, где я работала редактором-фрилансером, я ловила себя на том, что ощупываю пальцами прямоугольник паспорта. За всю свою жизнь я ни разу сознательно не нарушала закон, ну разве что переход улицы в неположенном месте или косяк-другой. И ни при каких условиях я не могла бы этого сделать. Но потом в ушах зазвучал голос дедушки: "Лучше приезжай побыстрее". И я подумала, что, может быть, и могла бы пойти на преступление. С какой стати я должна уважать законы, если эти законы, которые не позволяют нам с Сабиной жить вместе здесь или в Штатах, - сами по себе неправильны и несправедливы?

В обеденный перерыв я отправилась в женский туалет, закрыла дверь кабинки и уселась на сидение унитаза. Я не собиралась писать. Я достала паспорт и снова посмотрела на Барби-утопленницу. Меня она до сих пор смешила. Нет, я никак не могу от него избавиться. Он ужасающе прекрасен, его надо сохранить для потомков. Я еще немного посидела, подумала о дедушке, потом смыла воду и вымыла руки. Выйдя из кабинки, я увидела Карен, ассистентку управляющего директора. Она пристально на меня смотрела.

- Проблемы? – спросила она ледяным стервозным тоном.
- О, да, - я фальшиво улыбнулась. – Масса проблем. Если бы ты только знала, Каз. Если бы ты только знала.

Когда я вернулась за стол, щеки мои горели. Так себя вести с персональным ассистентом директора означало нарываться на неприятности, возможно, даже на увольнение. Но сейчас меня это не беспокоило. Я себя очень странно чувствовала – как будто вижу все сквозь кривые стекла. Я вспотела. В здании было ужас как душно. Спущусь-ка я лучше вниз, сделаю копию страниц, которые нужно передать наборщикам, так хоть прохладнее.

Внизу и правда было лучше. Я смогла собраться с мыслями, хотя и все равно не знала, что делать. Поставила ксерокс в автоматический режим и огляделась.

У другой стены стоял цветной копировальный аппарат.

Я достала паспорт №4 и покрутила его в руках. Если я его гипотетически потеряю или испорчу, то все равно смогу посмотреть на свою дурацкую фотографию, если мне захочется посмеяться. Я подошла к цветному копиру. Я вовсе не собиралась делать то, что предложила Элис. Я тайком сняла копию со страницы с моим именем и фотографией, потом запихала ее в карман вместе с паспортом, внезапно почувствовав себя виноватой.

В автобусе по пути домой я достала цветную копию и тщательно ее рассмотрела. Цвета были идеальны. Нужно будет вставить ее в пластиковый файл, чтобы всегда помнить об этом суровом испытании.

И тут я поняла, что просто не смогу этого сделать. Ни ради Сабины, ни ради дедушки. Какое-то идиотское патриотическое чувство удерживало меня от того, чтобы избавиться от паспорта №4. Я не могла этого сделать, и вовсе не потому, что, как в случае с первыми тремя паспортами, мне пришлось бы давать объяснения и в этот раз врать. Я не хотела врать и не хотела быть преступницей. Это был тот же самый инстинкт, который заставил меня обратиться за разрешением остаться в стране на том основании, что я состою в однополых отношениях, вместо того, чтобы выйти замуж за какого-нибудь гея, как делали все остальные. Я аккуратно сложила копию, засунула ее в карман сумки, посмотрела в окно и вздохнула.

Вечером я разругалась с Сабиной. Ничего особенного, пара колкостей, а потом ссора. Я опрокинула на себя бутылку вина, облила пол на кухне, потом обвинила Сабину в том, что она поставила эту бутылку прямо на край стола. Я была в паршивом настроении, ко всему придиралась, как будто мне хотелось удостовериться в том, что наши отношения стоят того, чтобы за них держаться. Я все еще могу поехать в Калифорнию, говорила я себе, стаскивая с себя футболку и штаны. Я запихала их в нашу старенькую стиральную машину с вертикальной загрузкой и включила ее. Потом в лифчике и трусах вытерла шваброй лужу на кухне. Я все еще могу уехать. Может быть, на Сабине свет клином не сошелся.

А может быть, сошелся.

Она мрачно сидела в гостиной перед мерцающим телевизором. Вот сейчас переоденусь в пижаму и приду к ней. Может быть, помирюсь с ней. Может быть, объясню, что я погорячилась. Что я знаю, что веду себя по-свински.

Так все и вышло. Все было в порядке. Я смотрела телевизор, положив голову на колени Сабины, и старалась ни о чем не думать, ни о чем, первый раз за много недель я чувствовала себя спокойно.

И тут я вскочила. Черт!
- Что случилось? – встревоженно спросила Сабина.

Но я уже бежала к машинке, Сабина за мной. Я повернула ручку.

- Эй, - сказала Сабина, - так нельзя!
- Заткнись. - Я засунула руку в бак с холодной мыльной водой и вытащила мокрые штаны, расплескивая воду по только что вымытому полу. Наплевать. Вот он – плотный прямоугольник в кармане. Я дернула молнию и достала паспорт №4. Он был полностью испорчен. Мятый, ужасный, никуда не годный.

Я по нему не смогу даже поехать домой. Я случайно выстирала эту возможность.

Я опустилась на колени, держа в руке паспорт, пижамные брюки сразу намокли. Сабина стояла рядом, утешала меня, но я едва ее замечала. Все, о чем я могла думать, было: черт!

Одно дело из-за стресса сходить с ума. И совсем другое – из-за стресса вести себя, как последняя сволочь (если я буду продолжать в том же духе, то наверняка потеряю работу, друзей и свою девушку). Похоже, я испоганила всю свою жизнь.

После того, как Сабина насильно напоила меня какао с шоколадным печеньем, я позвонила дедушке. Ответила бабушка.
- Привет, бабушка.
- Привет, дорогая. Все в порядке?
- Да. А можно с дедушкой поговорить?
- Секундочку, дорогая… Боб! Кэрри звонит!
Такая же пауза, как и вчера. Но в этот раз она продолжалась и продолжалась. Потом трубку снова взяла бабушка.
- Кэрри?
- Да?
- Дедушке нездоровится. Он не может подойти.
- О… Скажи ему, что я звонила. Скажи ему, что я люблю его.
- Обязательно, дорогая. Береги себя.
- И ты тоже, бабушка.

После разговора я решила на следующий день сказаться больной и пойти вместо работы в посольство. Я не могу без паспорта. Дедушка был мне очень близок, но что, если умрет кто-нибудь, кто мне еще ближе? Что, если умрет мама или папа? Или сестра или один из братьев? Мне придется ждать, пока выдачу нового паспорта одобрит Государственный департамент. А до этого времени кто-нибудь может умереть. Сейчас я чувствовала себя лишенной своей страны. Мне нужно было обрести ее вновь.

 

Меня била дрожь, когда я села в 38 автобус, который шел почти до площади Гроувенор-Сквер, где находилось американское посольство. На прощание Сабина улыбнулась и поцеловала меня, но в припадке охватившей меня паранойи мне почудилось, что ее глаза говорили о том, что ей хочется смыть с себя все произошедшее.Такое смиренное изнеможение, которое может внезапно прорваться, если я скажу что-то не так. Утром я старалась быть особенно услужливой – сделала кофе, не раз поинтересовалась, о чем она думает, - но за улыбкой мое лицо было каменным. Вот что бывает, когда притворяешься.

Я откинулась на спинку кресла и принялась барабанить ногами по впередистоящему сиденью – до тех пор, пока ко мне не обернулась женщина и не попросила меня прекратить – очень вежливо. "Да пошла ты, сука, ты знать не знаешь, что со мной творится", - подумала я, но стучать перестала. Вместо этого начала считать секунды до остановки Грин-Парк. Тысяча одна, тысяча две, тысяча три. Когда я досчитала до две тысячи четвертой, автобус остановился.

Я шагала по площади Гроувенор-Сквер к посольству и чувствовала себя безумно виноватой из-за паспорта, потому что хотя я его и не нарочно постирала, я, естественно, такую возможность обдумывала. Что, если они возьмут и проверят меня на детекторе лжи, и мое чувство вины заставит аппарат нарисовать кривую выше, чем Эверест? Может быть, они так поступают со всеми, кто потерял четвертый паспорт? Я, блин, понятия не имею.

Прежде чем войти, я оглядела здание посольства. Чудовищное бетонное сооружение, в котором больше всего меня пугал металлический орел сорок футов высотой на крыше. Свирепый такой. Вся огромная конструкция заставляла мое сердце биться быстрее, я вспомнила о здании в оруэлловском "1984", вспомнила о налоговом управлении США, невыплаченном кредите за обучение, переписи, Оливере Норте и республиканцах. Я не чувствовала своей принадлежности: это была вовсе не та Америка, по которой я скучала – по Западному побережью, по Америке диссидентства и активизма, которую европейцы сначала высокомерно старались не замечать, а потом снисходительно описывали в издевательских газетных статьях о "радикализме новых янки".

Я поднялась по ступеням. Кровь билась в виски. Меня вычислят. Я комми, лесбиянка, которая все время уничтожает паспорта. Незнание законов не освобождает от ответственности. Ошибка не освобождает от ответственности. Я прошла через рамку металлоискателя и миновала охранника в камуфляже, вооруженного пистолетом. Присутствие военных напомнило мне об их собственной гомофобии, которая теперь продавалась по всему миру, как и другие мультинациональные товары: Не-спрашивай-не-говориТМ Испания, Не-спрашивай-не-говориТМ Израиль, Не-спрашивай-не-говориТМ Сингапур. Я посмотрела на охранника, но этот мускулистый парень с короткой стрижкой и печатью республиканства на лице не удостоил меня даже беглым взглядом.

Я прошла к стойке, чтобы заполнить бумаги. Передо мной стояла парочка молодоженов, натуралы, конечно, которые громко сетовали на то, что для того, чтобы получить штамп в паспорте, им нужно пройти "через ад" - три недели, нужно ждать целых три недели.

Господи. Подумать только - целых три недели. Мне хотелось завопить на всю комнату, заорать, чтобы они поняли, через что я прошла за последние четыре года. Но я знала, что если я это сделаю, охранник сию же секунду выставит меня вон за неподобающее поведение, и, может быть, в моем "деле" появится какая-нибудь специальная отметка, которая запретит Сабине поехать со мной в США, или что-нибудь еще.

Я передала сотруднику посольства две новых фотографии (на этот раз весьма неплохих) и заполнила целый ворох бумаг, описывая, что случилось с каждым их моих четырех паспортов – украден или потерян, или, как в этот раз, случайно выстиран в машине. Я подчеркнула слово "случайно", а потом забеспокоилась, не слишком ли это. Да какая разница. Ведь это правда.

В помещении стало душно. Я села на один из стульев подальше от визжащих детей и попыталась читать брошюру о голосовании по открепительным талонам. Регистратор назвала мое имя, и я снова пошла к стойке.

- Вы утратили уже четыре паспорта, - сказала она, холодно глядя на меня и ни разу не моргнув.
- Один паспорт я вернула, -ответила я, - Первый паспорт. А четвертый паспорт у меня здесь. Он просто испорчен. Я его постирала в стиральной машине. Случайно.

Она молча смотрела на меня, на ее лице ничего невозможно было прочесть.
- Хорошо, мисс Миллер. Вам придется под присягой подтвердить все эти факты. Мы также должны связаться с государственным департаментом и решить, как поступить в связи с порчей этого паспорта.
- Случайной порчей.

Она не прореагировала, просто опять задержала на мне взгляд.
- Вы готовы ждать?
- Да, конечно.
- Присядьте, - ее голос звенел, - Мы вызовем вас.

Я села, и в этот момент в здание вошли двое британских полицейских. Я видела, как они подошли к стойке и стали болтать с той регистраторшей, с которой я только что разговаривала. И она посмотрела на меня.

Они ничего не докажут, черт, это просто несчастный случай. Я правда не собиралась этого делать! Мне хотелось встать и прокричать эти слова, но вместо этого я старалась избежать их взгляда, чтобы по моим глазам они не поняли, что я виновата. Камера слежения на стене повернулась точно в мою сторону. Может быть, именно это происходит, когда теряешь определенное количество паспортов. Может быть, американский закон требует, чтобы тебя официально допрашивала полиция.

У меня возникло странное чувство. Очень странное. Может быть, регистраторша на меня вовсе и не смотрела, может быть, это просто совпадение. Сейчас найду что-нибудь почитать. Постараюсь расслабиться. Про голосование и налоги больше читать не хотелось, и я полезла в сумку посмотреть, нет ли там чего занимательного.

Пальцы нащупали сложенный лист бумаги, и я почувствовала, как сердце в груди екнуло, будто на живот мне плеснули кипяток. Меня затошнило, кровь ударила в лицо, горло пересохло, лоб покрылся испариной. Цветная копия. Я про нее напрочь забыла. Конечно, полицейские пришли за мной. Они решат, что это доказательство того, что я специально испортила паспорт. Это и вправду выглядело подозрительно, не поспоришь. А вдруг запрещается делать цветные копии паспортов, вдруг это как с деньгами? Может быть, на крышке копировальной машины что-нибудь такое написано? Почему я не проверила? Хуже всего, что мне теперь ни за что не поверят насчет первых трех паспортов. Точно не поверят, ведь у меня есть цветная копия четвертого. Меня упекут за решетку на несколько лет. Я никогда больше не увижу Сабину. Я стану чьей-нибудь подстилкой в тюрьме, может быть, подсяду на иглу, и остаток жизни полетит ко всем чертям.

Я посмотрела на стойку. Двое полицейских по-прежнему трепались с регистратором. Я подняла глаза: камера слежения все так же была повернута ко мне, и я подумала, может ли она засечь мое психологическое состояние. Может быть, специальные люди за этим следят и видят, как я дергаюсь, закатываю глаза и краснею.

За камерой находился женский туалет. Возможно, еще не все потеряно. Как можно более непринужденно я встала, повесила сумку на плечо и направилась туда. Колени дрожали. Я изо всех сил старалась не бежать.

Внутри я не заметила ни камер, ни жучков. Это, естественно, еще ни о чем не говорит. Это же, блин, американское посольство, в конце-то концов, - может быть, они проверяют все, что ты спускаешь в канализацию. Я вошла в одну из кабинок, заперла дверь, и низко наклонила голову, чтобы было трудно разглядеть, что я делаю, если на потолке все же есть какая-то камера. Я достала из сумки цветную копию, стараясь прикрыть ее головой, разорвала на мелкие кусочки и запихала в рот. Я жевала свою идиотскую фотографию, жевала дату и место рождения, жесткая бумага скребла мне горло. Я стала давиться. Может быть, копировальная краска ядовитая.

Кто-то вошел в соседнюю кабинку, и мне пришлось нажать на смыв, чтобы не было слышно звука рвущейся бумаги. Может, это проклятая регистраторша. Оба полицейских – мужчины. Не отправят же они за мной специально женщину-полицейского?

Я все съела. Теперь доказательств нет, разве что мне промоют желудок. Я вышла из кабинки и пошла мыть руки. Меня всю трясло. Я взглянула в зеркало. На шее и груди в вырезе рубашки показалась сыпь. Лицо было натурально багровым.

- С вами все в порядке? – сзади стояла взъерошенная полная блондинка лет под сорок. Голос звучал участливо. Может быть, она тайный агент? Возьми себя в руки, Кэрри.
- Вроде бы, да, - краснота с лица начала понемногу сходить, я себя в жизни такой не видала, - Мне просто немного нехорошо.
- А, понятно.

Я вышла, немного успокоившись, потому что доказательства были уничтожены. Полицейские все еще стояли у стойки, над чем-то посмеиваясь. Возможно, я все накручиваю. Я села. И поняла, что меня сейчас вырвет.

Нельзя допустить, чтобы меня вырвало. Нельзя допустить, чтобы меня вырвало кусочками бумаги, цветной копией моего паспорта. Я внезапно представила себе, как следователи складывают эти кусочки, воняющие рвотой, и, в конце концов, видят мою фотографию.

Люди начали странно на меня посматривать. Я наклонилась вперед. Сейчас меня вырвет. И все. Прощай, Сабина. Прощай, дедушка. Прощай, свобода. Объектив камеры слежения смотрел прямо на меня, я чувствовала его даже в согнутом состоянии. Что я могла поделать? Тошнота подступила к горлу. Вот так.

И вдруг меня отпустило. Я протянула руку и нашарила в сумке ингалятор. Притворилась, что сделал долгий вдох. Вот мое оправдание. Астма спасет мне жизнь.

- Приступ астмы, - подняв голову, объяснила я всем, кто глазел на меня. Сердце билось медленнее, ком в горле прошел. Я постаралась сделать так, чтобы ингалятор было хорошо видно в камеру. Люди стали меня подбадривать.

В это время полицейские ушли. "Кэрри Миллер", - сказала регистратор. Я подошла к стойке, подписала показания под присягой и получила новый одногодичный паспорт, на последней странице которого было написано: "Этот паспорт выдан взамен испорченного, продление должно быть одобрено государственным департаментом".

"Испорченный" - да, я тоже себя чувствовала именно так. Паспорт у меня теперь был, но это ровным счетом ничего не решало. Если я выеду из Великобритании, мне придется его потерять – или снова постирать, – чтобы не проиграть апелляцию. Я нарушу закон. У меня будет паспорт №6. Я закрыла глаза, но видела перед ними этого чертова металлического орла, и его когти вонзались в меня точно так же, как это делало министерство внутренних дел Великобритании своими костлявыми пальцами бюрократизма. Мне всегда казалось, что бюрократия безлика. Я ее ненавидела, но это было то же самое, что ненавидеть налоговую службу. Но теперь я со страхом ощущала, что она вовсе не безлика.

Она затрагивала лично меня. Съев копию паспорта, я стояла около посольства и понимала, что она действительно очень сильно меня затрагивает. Голова гудела, но я заставила себя еще раз взглянуть на орла. Огромный. Ужасный. Олицетворяющий страну, по которой я скучала, несмотря ни на что, страну, где умирал дедушка. Страну, которая жестока точно так же, как и Великобритания, когда дело касается гомосексуалов и иммиграции. Дедушка был при смерти. Я чувствовала, что теряю корни, теряю национальность, закипаю от гнева. Я медленно шла по Гроувенор-Сквер. Дедушка умирает. Я не могу покинуть любимую.

Очертания деревьев на площади, казалось, светились, как будто ребенок обвел их контуры ярко-зеленым карандашом. Когда я перешла дорогу и направилась к ним, в ушах зашумело. Я чувствовала себя странно высокой, как колосс, как будто я могла вытянуть руку и погладить верхушки крон, зеленое облако под моей ладонью. Глаза жгло. Дедушка умирает. Мне показалось, я могу сорвать орла с крыши посольства и тихонько посадить его сюда, в ветви этих причудливых высоких зеленых деревьев.

Перевод Катерина Марсова ©, специально для Queerumir.ru, сентябрь 2006
Kathleen Kiirik Bryson "The day I ate my passport",
Diva book of short stories, Edited by Helen Sandler, Diva Books, 2000


*Оливер Норт - один их участников скандала "Ирангейт", разразившегося в 1986 году. Во время президентства Рейгана ЦРУ с благословения и во имя администрации американского президента, в обход американского же закона, финансировало армию никарагуанского диктатора Самосы, известную как "контрас" и воевавшую против просоветского диктатора Даниэля Ортеги. Источником финансирования служила "черная" торговля оружием, которое продавалось Ирану. После того, как все выяснилось, помощник президента Рейгана по национальной безопасности вице-адмирал Джон Пойндекстер был отстранен от должности, а его сотрудник подполковник Оливер Норт уволен из аппарата Совета национальной безопасности. (Прим. переводчика)