С паспортами у меня была проблема.

Паспорт №3 был утерян в грязном сиэттлском баре, я его так и не нашла. Предположительно, украден. Паспорт №2 у меня бесцеремонно вытащили в поезде, когда я ехала в Милан. Определенно, украден. Паспорт №1 "выпал" из моего рюкзака на испанско-французской границе, но через четыре месяца добрый испанец, не указавший своего имени, прислал его бандеролью моим родителям. Возможно, украден. Кто, черт возьми, знает? Когда он вернулся, было уже поздно, пришлось его сдать в паспортную службу США, и больше я его не видела.

После утери паспорта №3 американское правительство уверилось в мысли, что я снабжаю паспортами легион жаждущих стать янки иностранцев, которых всех будут звать Кэрри Миллер, и немедленно потребовало, чтобы  в обозримом будущем мне выдавали паспорт сроком только на один год, ну, или, по крайней мере, делали это до тех пор, пока я не выкажу больше благодарности и ответственности  за то, что мне повезло родиться в Величайшей Стране на Земле, Стране по Воле Божьей, Неделимой, где существует Свобода и Справедливость для Всех.

На самом деле, я любила свой паспорт. Я любила все свои паспорта. Просто я  их все время теряла или позволяла вытаскивать проходящим мимо карманникам.

Теперь я сидела в автобусе номер 38, который шел в Хакни, и пялилась в свой четвертый за восемь лет паспорт. В нем точно была худшая фотография из всех четырех: год, когда мне его выдали, был для меня годом неудачных причесок, да и вообще, судя по фотографии, не похоже было, что я живая (а ведь это является непременным условием получения паспорта), потому что глаза у меня закатились куда-то к затылку. Ну правда, это смахивало на плохую фотографию из судебного дела – такой трэш, кукла Барби из трейлера.  Рот приоткрыт, язык высунут, но, поскольку я выглядела мертвой, никакой чувственности  в этом не было – как будто я болтала за секунду до того, как мне отрубили голову, или утопили, ну или что там еще должно было случиться с девчонкой, чтобы она так тупо выглядела.

Я знаю, что   фотографии в своем паспорте не нравятся никому, но, поверьте, фотка в паспорте №4 была так ужасна, что даже таможенники частенько начинали ржать и жестами звали остальных полюбоваться на нее. А я уверена, что они-то со своей работой видали немало дерьмовых фоток. Но, может быть, именно из-за такой реакции я как-то привязалась именно к этому одногодичному паспорту, благодаря ему я себя успокаивала, что до сих пор жива и, на самом деле, выгляжу не так отвратительно, как на фотографии. Может, это было из той же серии, как вот люди специально ходят на похороны, чтобы убедиться, что они-то живые. Мне все в этом паспорте нравилось: ужасное фото, то, что это было специальное издание к юбилею Бенджамина Франклина,  пустые страницы, которые заполнятся многочисленными свидетельствами всяких приключений, голограмма с орлом на внутренней стороне.

Мне нравилось все, кроме продавленной на моей студенческой визе строчки (там еще был специальный номер министерства внутренних дел Великобритании) о том, что, в случае, если я покину страну и попытаюсь вернуться,  таможенники узнают, что 1) я подала прошение об иммиграции в Великобританию на том основании, что состою в отношениях с лицом того же пола, и 2) если я попытаюсь въехать в Великобританию после того, как выехала оттуда по любой причине,  вышеупомянутое прошение будет считаться недействительным, и меня выпнут из Англии быстрее, чем вы успеете сказать "Терпите доморощенных  гомосексуалистов, но, бога ради, не позволяйте их мерзким иностранным партнерам оставаться здесь".

В автобусе было шумно, люди действовали на нервы, мне стало жарко, хотя за окном  было сыро и прохладно, моросило. Я еще разок взглянула на свою бестолковую фотографию и бережно спрятала паспорт в  нагрудный карман куртки, который застегивался на пуговицу. Рисковать я не собиралась. Я не потеряю паспорт №4. Я подумала о Сабине, которая нервничает и ждет меня дома с нераспечатанным письмом из иммиграционной службы, и у меня засосало под ложечкой. На ее месте я бы уже давно разорвала конверт, я бы точно не выдержала напряжения.

Я посмотрела на свои руки и попыталась продумать возможный план действий, я как будто взвешивала свои предстоящие поступки на неких этических весах: добродетельный человек полетел бы в Калифорнию увидеться с дедушкой.  Добродетельный человек остался бы в Великобритании и поборолся бы за возможность остаться с любимой. Но если я вылечу в Лос-Анджелес, я вряд ли смогу вернуться в эту страну, сохранив на визе в паспорте эту проклятую строчку. И все – моим отношениям с Сабиной конец, а ведь  даже спустя четыре года я была без ума от нее, без ума от любви.  Но если я останусь в Британии, то, скорей всего, я больше никогда не увижу дедушку. А дедушку я любила. Когда мне было три года, я свалилась в реку, а он меня спас. У нас даже день рождения был в один день.

А ведь я даже не горела желанием остаться в Лондоне. Я не хотела застрять здесь навечно, присосавшись  к британской социальной службе. Я просто хотела быть с Сабиной до тех пор, пока она не получит диплом, а потом мы бы переехали в Штаты, где, ясное дело, весь этот кошмар с иммиграцией начался бы по новой. Автобус ехал мимо Эйнджел Стэйшн, в потрескавшееся пластиковое окно я смотрела на самодовольных гетеросексуальных яппи, которые прохаживались рука об руку. Им никогда не приходилось об этом задумываться – они не испытывали неловкости, взявшись за руки,  им никогда не надо было думать, что из-за этого можно получить по морде, не нужно было выбирать между дедушкой и возлюбленной из-за иммиграционных проблем, как мне. В подобной ситуации они могли бы пожениться, даже если пока и не собирались, - и то, что у них была такая возможность, а у меня нет, страшно меня раздражало. Но, по правде говоря, я даже им не пожелала бы  подобного выбора. Пусть живут себе в блаженстве неведения.

На самом деле, я бы такого вообще никому не пожелала: нервы, страх, полнейшая неизвестность. Через карман потрогала пальцем паспорт №4. Был еще один способ решить мою проблему, мне моя подруга Элис сказала. Элис – американская экспатка, она выскочила замуж за английского гея из-за денег. Я ей звонила, мне так хотелось поговорить с кем-нибудь, кто уже прошел через этот  ад иммиграции, и она сказала, что знает прекрасный выход из моего затруднительного положения. Элис  была такой буч, лет ей было далеко не восемнадцать, и, честно сказать, я ей не очень-то верила. Но все равно я возьму завтра выходной,  мы с ней выпьем кофе и обо всем поговорим.

Автобус трясся через Далстон, пора было выходить, я начала собирать вещи. Кошелек – на месте. Бутылка с водой – на месте. Паспорт в кармане куртки – на месте. Я больше не потеряю паспорт – буду все время проверять и перепроверять, на месте ли он.

Меня начало мутить.  Я вышла остановкой раньше и пошла вперед, обходя собачьи какашки и пластмассовые макдональдсовские контейнеры. Через пять минут я буду дома и узнаю, что написано в письме иммиграционной службы, узнаю, можно ли мне уехать на недельку домой или я обязана остаться. Блин, живот болит. Последние пару недель я боялась возвращаться домой: боялась, что придет  письмо из иммиграционной службы, боялась, что оно не придет, боялась, что на автоответчике будет сообщение  из Штатов  с плохими новостями.

Я знала, что, если бы дедушка умер, Сабина бы  мне об этом сама сказала, не по телефону. Поэтому я каждый вечер вслушивалась в ее голос, когда звонила домой перед выходом из офиса, пытаясь определить, знает ли она что-нибудь, чего я пока не знаю (Сабина приходила домой раньше меня). Я никогда ее не спрашивала. Я просто садилась в автобус, каждый раз с дурным предчувствием.

Последние несколько дней, когда я приходила домой, Сабина меня целовала, обнимала, а потом кивала на телефон. На автоответчике были сообщения от родителей, всегда примерно одинаковые: "Кэрри, мы не хотим, чтоб ты волновалась, но дедушка не очень хорошо себя чувствует". Или: "Может быть, ты позвонишь дедушке?" Последнее было от моего отца, и по его голосу я определила, что что-то не так. Несмотря на то, что слова звучали медленно, мягко, спокойно, я запаниковала: он хотел меня защитить,  он не хотел, чтобы мне было больно оттого, что я остаюсь здесь. Это был отцовский инстинкт. Но вместе с тем я чувствовала его детский испуг: умирал его отец. Потом была еще пара сообщений от мамы, и, хотя она тоже беспокоилась, чтобы я не чувствовала своей вины, я слышала тревогу в ее словах, я читала эту тревогу, как субтитры к фильму на чужом языке: "Кэрри, твой дедушка умирает. Ему недолго осталось". Вот что она на самом деле хотела сказать.

Но сегодня, когда я открыла дверь и шагнула в гостиную, Сабина нервничала точно так же, как и я. Она сидела на диване,  держа в руке запечатанный конверт. Лицо у нее было бледное, и я поняла, что это письмо значило для нее многое, не говоря даже о том, что она переживала из-за меня. Ей не хотелось, чтобы я осталась из-за нее, не хотелось, чтобы на нее легла ответственность за то, что я предпочла ее дедушке.

Я схватила письмо и разорвала конверт.

"Дорогая Мисс Миллер,
Спасибо за Ваше письмо, в котором вы просите о возможности  съездить в США на одну неделю.  Мы рассмотрели принципы других стран в отношении однополых союзов. Однако каждая страна сама устанавливает свою иммиграционную политику. Мы в отношении однополых союзов придерживаемся политики, которую считаем приемлемой для Великобритании, и не основываемся на политике других стран.

Я подчеркиваю, что в вашем случае согласно нашим требованиям однополые пары должны прожить на территории Великобритании в течение четырех лет непрерывно. Если Вы сейчас покинете территорию Великобритании, будет считаться, что Вы и Ваша партнерша Сабина Мал, имеющая европейское гражданство, прожили вместе только три года, что не отвечает нашим требованиям – даже в том случае, если, по Вашим заверениям, вы живете вместе уже более четырех лет. 

Как, без сомнения, известно Вашему юристу,  первоначальное решение отказать Вам в Вашем прошении было принято два года назад на основании того, что на тот момент правительство не считало, что однополые отношения подпадают под закон об иммиграции, после чего Вы подали апелляцию, не согласившись с этим решением. Хотя с тех пор закон был несколько изменен (см. абзац выше), Ваша апелляция до сих пор не рассмотрена. Несомненно, очень трагично то, что Вы не можете навестить дедушку, который серьезно болен. Однако имейте в виду, что, если Вы покинете  территорию Соединенного Королевства, Ваша апелляция утратит силу. Поскольку именно она является единственным основанием Вашего пребывания здесь, для того, чтобы вернуться, Вам придется просить  въездную визу. И, боюсь, я не могу дать Вам гарантий, что Вашу просьбу удовлетворят.  Надеюсь, эта информация Вам пригодится, и мне жаль, что больше ничем не могу Вам помочь.

С уважением,
Пол Джексон, иммиграционное управление, министерство внутренних дел Великобритании, Кройдон".

Элис поставила кофейную чашку на стол.
- Знаешь, выход есть, - сказала она.
Я уставилась на нее. Горло пересохло от напряжения. Я проплакала всю ночь, придя в себя от потрясения, в которое повергло меня содержание письма. Я-то рассчитывала, что они позволят мне попрощаться с дедушкой, а теперь поняла, что не смогу даже съездить на похороны. Внезапно я поймала себя на том, что до сих пор тупо пялюсь на Элис. Я чувствовала себя так, как будто  мне угрожает опасность. Ну и что – я больше не была католичкой, подумать о чем-то еще не означает, что ты собираешься это проделать. Ничего страшного нет в том, чтобы ее выслушать.
- Правда, это противозаконно, - добавила она.
Я с трудом сглотнула.
- Поэтому я рассуждаю гипотетически. Ну, например, ты собираешься вернуться в Штаты по этому паспорту…
- По паспорту номер четыре, - перебила я ее.
- Ну да, неважно. И если бы в Штатах ты этот паспорт случайно потеряла или случайно постирала, то, конечно,  тебе бы выдали взамен новый, а в нем уже не было бы  той маленькой строчки и тех маленьких буковок, которые сейчас доставляют тебе такую головную боль.

У меня голова пошла кругом, когда я быстренько попыталась подсчитать, сколько бы у меня было паспортов, если бы я сделала так, как предлагает Элис. Если бы мне дали новый паспорт, он был бы паспортом №5. И хотя насчет паспортов номер один, два и три я говорила чистую правду, нет ни малейшего шанса, что паспортная служба США поверит в случайную утерю паспорта №4 с идиотской фотографией. Тут мне пришла в голову мысль.
- Погоди-ка. А мне разве не  поставят в паспорт номер пять штамп,  когда я вернусь в Великобританию?
- Обязательно.
Я так стукнула чашкой об стол, что он пошатнулся, и сосредоточенно принялась разглядывать плохую акварельную картинку с изображением английского побережья, висящую на противоположной стене.
- Это не сработает. В следующем году будет четыре года, как мы официально живем вместе, и мне нужно будет предоставить в британский МИД свой паспорт, чтобы получить разрешение остаться в стране. И как только они увидят этот чертов штамп, они поймут, что я выезжала из страны. И мое прошение будет отклонено.
- В этом-то все и дело. Поэтому тебе придется потерять и этот паспорт –какой, ты говорила, у него номер? Четыре? Пять?
- Пять. Предположительно, паспорт номер пять.
- В общем, ты теряешь пятый паспорт, ну, или стираешь его, - и, прежде чем идти в МИД,  получаешь новый.
Гипотетический паспорт №6.
- Исключено, - я отодвинула миндальный круассан, есть больше не хотелось, - Паспортная служба США никогда – никогда! – мне не поверит. Я и так у них в черном списке.
- Так ты и раньше это проделывала? Со всеми твоими потерянными паспортами?
- Да нет же! Паспорта с первого по третий были действительно потеряны или украдены. Паспорт номер четыре лежит у меня дома в комоде, там он и останется.

Элис спокойно сделала глоток капучино. Для девицы, которая строит из себя крутого буча, она была слишком манерна.
- Ты меня спросила, есть ли выход. Это единственный выход, который я вижу.
- И он мне прям так подходит! – Я раздраженно поднялась, чтобы уйти.
- Иди к черту, - сказала Элис так тихо, что услышать ее слова могли только люди, сидящие за соседними столиками. Когда я подходила к двери, она добавила уже громче, - Я не виновата, что ты потеряла первые три паспорта. Будь ты поумнее, ты оставила бы их на черный день,  когда они бы действительно тебе понадобились.

Я вышла из кафе. Не то чтобы я специально хлопнула дверью, но звук все равно получился очень внятный. Я стояла на тротуаре и старалась дышать ровнее. То, что предложила Элис, - это преступление.

Придя домой, я в этом убедилась: на третьей странице моего паспорта было написано: "Намеренная порча паспорта гражданина США является правонарушением".

Я упала на кровать и, лежа на спине и прижимая паспорт к груди, стала думать. Сабины дома пока не было, и я могла немного расслабиться. Постепенно раздражение на Элис сменилось спокойствием. Элис не виновата в том, что у нас такая иммиграционная система, и в том, что мой дедушка болен. Завтра позвоню ей и извинюсь.

Вечером я сделала другой звонок.
- Алло. Кто это?
- Бабушка, это я, Кэрри. Звоню узнать, как… как у вас дела.
- Все хорошо, дорогая, все прекрасно.
- А как дедушка?
Пауза.
- Сегодня не очень хорошо, но зато вчера он себя чувствовал отлично. Хочешь поговорить с ним?
- Да, пожалуйста.
- Минутку… Боб! Кэрри звонит.
Долгая пауза.В трубке щелкнуло.
- Але! Кто это?
- Привет, дедушка. Это Кэрри. Из Лондона. Папа с мамой сказали, что ты себя не очень хорошо чувствуешь.
- Да уж, я не в лучшей форме, это правда. – Пауза. – А когда ты приедешь домой?
- Я пока не могу, дедушка. Если я сейчас уеду, то потеряю работу. Дедушка, я лесбиянка. У меня есть девушка, которую я по-настоящему люблю, такая любовь бывает раз в жизни. Если я уеду, я никогда ее больше не увижу.
- Я знаю, что ты хорошо много работаешь. Я тобой горжусь. И все же лучше приезжай побыстрее.
- Да, дедушка, я стараюсь.
- Ну ладно, пойду я. Что-то я устал. Береги себя. Всего тебе там хорошего, но поторопись, слышишь?
- Пока, дедушка. Я знаю, что это серьезно. Дедушка. Я люблю тебя. Я знаю, что нужно торопиться. Я тебе завтра позвоню.

Положив трубку, я уставилась на телефонный аппарат. Одно дело остаться из-за любви, но бабушка с дедушкой думают, что я сижу в Англии, потому что мне тут очень весело. Так весело, что нет времени вернуться и сказать последнее прости. Я могу перезвонить дедушке. Могу сказать ему правду. Но тут я вспомнила, что он говорил о парочке геев, которые поселились в соседней квартире. Я могу потерять его любовь прямо перед тем, как закончится его жизнь. На такой риск я идти не могу.

Не могу.

Перевод Катерина Марсова©, специально для Queerumir.ru, сентябрь 2006
Kathleen Kiirik Bryson "The day I ate my passport",
Diva book of short stories, Edited by Helen Sandler, Diva Books, 2000

Продолжение читайте 3 октября