КВИРУМИР | Queer site for queer people | Гей активизм, гей браки, права геев и лесбиянок, статьи, рассказы, видео  - http://www.queerumir.ru
Добро пожаловать в сектор Газа.
http://www.queerumir.ru/articles/212/1/Dobro-pozhalovat-v-sektor-Gaza/Page1.html
Переводы
Мы публикуем статьи из различных иностранных источников, которые, по мнению редакции, могут быть интересными для наших читетелей. Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов. Статьи переводятся командой Queerumir.ru 
Автор: Переводы
Опубликовано 07.06.06
 
Сара  Джейкобас в переводе Вдовы. Одежды на мне уже нет, я внезапно чувствую себя беззащитной в этой тревожной обстановке, знаю, что нужно быть начеку. Но остановиться я не могу, не могу прекратить движение и жар между Сьюзан и мной.  Наше соитие стало необходимостью, средством избежать кошмара и насилия, которое мой народ несет другому народу. Мы  занимаемся любовью так жадно, будто бы силой нашей страсти можно остановить безумие войны...


Набросив на волосы черный шерстяной платок, я разглядываю себя в зеркале. "На улицу лучше выходить с покрытой головой, - советует нам Нада, одна из воспитательниц детского садика, с которой мы должны провести день, - Они, конечно, поймут, что вы иностранки, но все же лучше не рисковать".

Я представляю собой довольно странное зрелище: в свитере, фланелевой юбке, колготках, кроссовках Reebok и с покрытой головой, непрошеный гость из другого мира. Носить платок кажется мне уступкой деспотичным религиозным обычаям, и это угнетает меня. Но Исламское Движение Сопротивления имеет большое влияние здесь, в секторе Газа. Рассказы о том, как на улице женщин с непокрытыми головами забрасывают яйцами и камнями, заставляют меня отнестись к совету Нады со всей серьезностью.

Мои нервы звенят от напряжения с тех самых пор, как четыре дня назад я впервые прибыла в сектор Газа. То, что я нахожусь здесь, на Ближнем Востоке, - почти случайность, которая возникла в один из тех редких моментов, который легко мог пройти незамеченным, но не прошел.

Я оказалась здесь из-за дружбы с Каримой, палестинкой, с которой я познакомилась на первом курсе медицинского факультета университета Мичигана. "Раньше я никогда не дружила с еврейкой", - сказала она мне, настороженно посмеиваясь. Но и я почти ничего не знала о палестинцах. У меня существовали, конечно, какие-то смутные соображения насчет несправедливости по отношению к ним и правомерности их недовольства, но в реальности я не была знакома ни с одним палестинцем. И тот факт, что Карима была палестинкой, а я еврейкой, укрепил наши отношения, и уготовил сложную, но богатую почву обоюдных открытий.

Именно Карима однажды в начале октября первой заметила желтый листок объявления на доске около деканата. Международная организация помощи детям организовывала поездку медицинских работников со всех Соединенных Штатов на территории Западного Берега реки Иордан и сектора Газа для сбора информации о помощи палестинским детям.

- Подай заявление, - заявила Карима так бесцеремонно, что я поняла, что она не потерпит возражений.

- Я? Почему я? Ведь это же ты специалист по Ближнему Востоку.

- Я обещала провести каникулы с семьей. Кроме этого, не так-то легко мне туда поехать. А тебе такой опыт не помешает, встряхнет тебя. Давай.

* * *

Первую неделю мы провели на Западном берегу - бесконечные дни посещений поликлиник, больниц, детских яслей и общественных учреждений. Я все время думала о Кариме. Сперва мне очень хотелось поблагодарить ее за путешествие, которое на многое раскрыло мне глаза. Но потом я внезапно разозлилась на нее за то, что она стала причиной этого неприятного опыта, этой поездки, в которой я столкнулась со столькими страданиями, и которая зародила во мне бесконечное множество вопросов, на которые у меня не было ответов.

В делегации нас восемь - несколько врачей и практикующих сестер, мануальный терапевт, которого не видать из-за его вездесущей камеры, и акушерка из Бостона по имени Сьюзан, единственная, кроме меня, еврейка в группе. Именно со Сьюзан я должна ехать в сектор Газа. Чтобы привлекать меньше внимания, нашу группу разделили на пары. Работая бок о бок со Сьюзан, я не перестаю ею восхищаться. Высокая женщина, на добрых четыре-пять дюймов выше меня, обезоруживающий интеллект в серых глазах, темные волосы, заплетенные в длинную косу.

Она уже много раз была на Ближнем Востоке, когда в конце 1987 года началась Интифада - палестинское восстание - она два года работала в больнице на Западном Берегу. Она скромна и проста в общении людьми, умеет вызвать их доверие и расположение, свободное владение арабским языком лишь облегчает вступление в контакт. В ее уважительном покровительстве надо мной нет ни капли снисхождения, и я ценю это. Мы идеально подходим друг другу.

В сектор Газа мы со Сьюзан едем на маршрутном такси, наши попутчики - трое палестинских мужчин и пожилая женщина с дочерью. Мы мчимся мимо низеньких цитрусовых пальм, мимо одинокой фабрики, дымящей откуда-то из-за металлических заграждений, мимо стоящих на обочине юных израильских солдат с автоматами Узи за плечами, пытающихся поймать попутную машину. Из радиоприемника раздается арабская музыка и новости на арабском.

Неожиданно движение замедляется, а затем и вовсе прекращается. Солдат на пропускном пункте показывает, что машина должна остановиться на обочине. Каждый мускул моего тела напрягается. Я смотрю на Сьюзан. Не поворачивая головы, она тихонько говорит мне: "Приготовь паспорт, и, если они начнут нас о чем-нибудь спрашивать, отвечай, как мы договорились". Другой солдат что-то приказным тоном говорит нашему водителю, и мужчины выходят из такси. Я тоже делаю движение к двери, но Сьюзан хватает меня за руку и шепчет: "Нет, пока только мужчины. Они проверяют их документы". Мужчины выстраиваются вдоль дороги, каждый потягивает солдату документы. После того, как проверка окончена, они садятся обратно в машину. Я вскипаю от этого кажущегося ритуальным унижения, но лица мужчин – равнодушные маски, на которых не отражается никакого волнения. К моему облегчению, солдат игнорирует и меня, и Сьюзан. Водитель молча выезжает с обочины, его челюсть слегка подрагивает.

Сразу же за пропускным пунктом – тонкая белая деревянная арка с табличкой. "Добро пожаловать в Газу",- гласит издевательская надпись на английском, арабском и иврите. Вокруг, как кости динозавров, нагромождены остовы десятков машин, изъеденные ржавчиной и наполовину занесенные песком. Менее гостеприимное место сложно себе представить. Все вокруг покрыто слоем серой пыли и песка. Ветхие здания уныло скособочились на своих фундаментах. Громыхая, машина пробирается через грязные ухабы по хаотично расположенным улицам города Газа, с трудом избегая столкновения с запряженными ослами повозками, юркими белыми такси, переполненными пассажирами, и машинами, которые выглядят так, будто они скоро составят компанию тем, тлеющим под солнцем, что мы видели по дороге.

Неожиданно Сьюзан толкает меня локтем в бок и кивает головой в окно. Тускло-зеленая смотровая вышка возвышается над углом дома, у которого мы остановились. Израильские солдаты с биноклями высовываются оттуда, внимательно вглядываясь вниз, в запруженные улицы. Чем дольше мы находимся в секторе Газа, тем больше мы привыкаем к постоянному присутствию военных. Всюду патрулируют джипы. Владельцы магазинчиков и прохожие с деланным безразличием игнорируют их, но их присутствие создает почти ощутимое напряжение в воздухе. Как будто сгустились грозовые тучи насилия, готовые прорваться штормом в любое время в любом месте. Интифада пока в полной силе здесь, в Газе. Отчеты о столкновениях между солдатами и населением, в основном подростками, кидающими камни, появляются почти каждый день. По ночам улицы не освещены и пустынны. Комендантский час для жителей Газы начинается в восемь вечера и длится до рассвета.

Сегодня мы идем в детский сад, расположенный в лагере беженцев Брейдж. Из дверных проемов растрескавшихся домов нас неуверенно рассматривают дети, одетые в тонкие синтетические толстовки с нелепыми здесь надписями на английском типа "Будь собой" или "Тусовщик". Воздух пропитан зловонием канализации, текущей по открытым канавам посреди узких, грязных улочек.

Посреди этой ужасающей нищеты детский сад кажется островком нормальной жизни. Окрашенные в ярко-голубой и белый цвет стены, на них рядами детские рисунки цветным карандашом, карта Палестины и надписи на арабском. Дети галдят, рисуют пальцами, жуют печенье с молоком, хихикают и щиплют друг дружку.

Здесь царит атмосфера относительной безопасности, и, даже зная, что это иллюзия, я цепляюсь за это ощущение. Нада затевает новую игру: показывает карточки с изображением животных и просит детей назвать их. Они выкрикивают ответы уверенным радостным хором. Внезапно напряженная тишина на улице нарушается злобными мужскими криками, за которыми следует автоматная очередь.

Я испугана, сердце стучит. Выглядываю из окна и вижу группу мальчишек и мужчин, бегущих по улице, и несущийся вдогонку армейский джип. Нада бросает тревожный взгляд на дверь, но, не желая привлекать внимание детей к суматохе на улице, продолжает игру. Две других воспитательницы приоткрывают дверь и выглядывают наружу, но быстро ретируются внутрь, кашляя и растирая глаза. Пока дверь закрывается, резкий, тошнотворный запах газа начинает проникать в помещение.

Нада делает знак другим воспитателям, и они собирают детей в тесный круг в центре комнаты. Сьюзан вскакивает с кресла. Вместе с Надой она смачивает носовые платки водой и раздает их детям, чтобы те закрыли лица. Дети не паникуют. Эти действия, очевидно, им вполне знакомы. Маленькая девочка в вязаном свитере цветов палестинского флага протягивает и мне мокрый платок, который я с благодарностью принимаю.

Шум на улице продолжается – крики, шум военного грузовика, скрежещущего в пыли, еще несколько выстрелов, но что именно там происходит, сказать невозможно. Чуть позже проезжает еще один джип. В громкоговоритель, установленный сзади, объявляется предупреждение на арабском. Я узнаю слово "manatajawal" – комендантский час.

"Начинается комендантский час, - кричит мне Сьюзан. – В течение десяти минут каждый должен вернуться домой, и оставаться там".

Я смотрю на нее в изумлении. Мы находимся в милях езды от города Газа. Абсолютно невозможно вернуться туда, где мы остановились. Она читает вопрос на моем лице. Мы смотрим в глаза друг другу, но у нас нет времени подробнее обдумать эту проблему. Нада уже придумала план. Она хватает меня за руку и толкает к двери, быстро говоря по-арабски. Сьюзан спешит за нами.

"Нада говорит, что мы пойдем к ней домой, - сообщает она мне. – Но сначала мы должны отвести детей по домам. Нет времени ждать, пока за ними придут матери".

Мы, спотыкаясь, бежим все вместе, разводим детей по домам, иногда на полпути встречая обезумевших от страха родственников. Когда последний ребенок пристроен, бежим к дому Нады. Неожиданно она исчезает за дверью в сырой бетонной стене. Мы ныряем за ней. Кажется, мы дома.

Нас встречает пожилая женщина в длинном палестинском платье, спереди щедро украшенном вышивкой, на голове у нее платок из белой прозрачной ткани. Увидев нас, незнакомых людей, она прикрывает платком нижнюю половину лица. Нада по-арабски представляет нас, говорит, что это ее мать, ее зовут Ум-Халед. Ум-Халед пожимает руки мне и Сьюзан. Платок падает. Ее жесткое лицо покрыто морщинами, но она широко улыбается нам и несколько раз повторяет привычные слова приветствия, ahlan wa-sahlan. Она ведет себя так, будто ничего особенного не происходит, как будто для нее открыть дверь двум иностранкам во время комендантского часа – обычное дело. Жестом она зовет нас за собой.

Мать Нады проводит нас в другую комнату, устроенную в стиле арабской гостиной, с низкими прямоугольными подушками вдоль всех четырех стен и цветными циновками на бетонном полу. Комната полна беспокойно переговаривающихся женщин, некоторые с маленькими детьми. Увидев меня и Сьюзан, они замолкают, разглядывая нас с испуганным удивлением. Ребенок лет двух начинает плакать.

Нада быстро объясняет, кто мы такие. Я слышу слово "Israiliyyeh" – она уверяет их, что мы не израильтянки. Сьюзан берет себя в руки и здоровается с женщинами, приветствуя их на арабском и пожимая им руки. Я же оцепенело стою на месте, потрясенная воплями ребенка и страхом, который мы вызывали у этих людей. Сьюзан бросает на меня пристальный взгляд, и я на своем корявом арабском тоже начинаю успокаивать женщин.

Нада разговаривает с ними о том, что случилось. Сюзан переводит мне. Я внимательно слушаю, успокаиваясь от ее ровного голоса и спокойного взгляда. "Они говорят, что солдаты преследовали группу подростков, которые бросались камнями. Они обыскали несколько домов, где, по их мнению, подростки могли скрыться". Она слушает еще несколько минут, потом продолжает. "Солдаты стреляли по убегающим подросткам. Женщины думают, что одного мальчика застрелили, но они в этом не уверены. Бойцы распылили слезоточивый газ во дворе одного из домов". Сьюзан замолкает, чтобы не пропустить слов женщины. Потом сочувственно кивает и поворачивается ко мне. "Некоторые женщины волнуются, - произносит она с невыразительными модуляциями переводчика, - о братьях и мужьях, которые до сих пор на работе. Они думают о том, что будет с ними, если солдаты разрешат им вернуться домой".



2


Я собираюсь спросить, как во время комендантского часа так быстро распространяются слухи о столкновении, но возвращается мать Нады еще с несколькими женщинами. Они несут подносы с крошечными чашками арабского кофе и блюдо с едой – тарелки с хумусом и баклажанами, соления, оливки, помидоры, сваренные вкрутую яйца и чашка с "lebeni", жирным творогом.

Мать Нады вкладывает мне в руки теплую питу. Я отламываю кусочек, и, намазав хумусом, неожиданно жадно ем. Маленькими глотками пью сладкий кофе и храбро пытаюсь разговаривать по-арабски с молодой женщиной, которая сидит рядом и внимательно смотрит на меня пронзительными зелеными глазами. Я вспоминаю все трапезы в семье Каримы, вспоминаю, как настаивала ее бабушки “Kulli, kullir!”- Ешь!- если я переставала жевать хоть на мгновение, вспоминаю, как болтала с женщинами и детьми, когда мужчины уходили курить в гостиную.

Все мы в этом доме пленники, но, если выйдем отсюда, нас могут застрелить. Я здесь, как Алиса в Стране Чудес, почетный гость на странном чаепитии. Я боюсь. Произошло слишком много событий, чтобы я могла их в полной мере осознать. Мне необходимо поговорить со Сьюзан. С тех пор, как мы попали сюда, мы все время общаемся с хозяевами, поэтому едва ли перекинулись словом между собой. Наконец, выбрав момент, я извиняюсь и выхожу из комнаты. Коридор заканчивается большим занавешенным балконом. Зеленоглазая женщина идет за мной. Я убеждаю ее, что со мной все в порядке и что я не пойду к краю балкона. Она возвращается в комнату. Я делаю глубокий вздох. Вечер сгустился бледно-фиолетовыми сумерками. Воздух холодный, в нем слабо чувствуется запах слезоточивого газа.

Словно читая мои мысли, Сьюзан тихонько выскальзывает за мной. Обернувшись, я смотрю на нее, горло мое сжимается, и я стесняюсь слез, которые внезапно катятся по щекам. Я прямо слышу голос Каримы, который корит меня за это, говорит, что я ничего не знаю о настоящей опасности, что я избалованная и мягкотелая.

Сьюзан берет меня за руку. "Тяжелое место, да?", мягко спрашивает она.

"Я чувствую себя обывателем, - шмыгая носом и неловко вытирая слезы, отвечаю я– Эти женщины сталкиваются со всем этим каждый день. Кажется, они уже научились с этим справляться".

"Да, но им не легче от этого – никогда не знаешь, что может случиться, может быть, в этот раз будут обыскивать твой дом или застрелят твоего ребенка. Не будь к себе слишком строга"

"А ты? – спрашиваю я. – Как ты себя чувствуешь?"

"Ну, во-первых, я черпаю вдохновение из силы и отваги палестинских женщин. И я стараюсь хоть как-то быть полезной, - Сьюзан делает паузу, думает, потом улыбается, – Тебе не кажется, что это чисто еврейская черта?"

Импульсивно я провожу рукой по ее щеке, оставляя мокрый след от своих слез. Она наклоняется и легонько целует меня.

Вечер медленно тянется, кофе чашка за чашкой, бесконечная игра с детьми в прятки. Приходят известия, что всех мужчин задержали у пропускного пункта. Сегодня ночью они не вернутся. Мой словарный запас арабского полностью исчерпан, да и сама я уже измучена. Я рада компании этих женщин, особенно Нады, которая продолжает быть гостеприимной, несмотря ни на что, но мне слишком тревожно и беспокойно в тесном помещении.

Странно, но обоюдное влечение начинает витать между мной и Сьюзан. Наши полные невысказанных слов взгляды задерживаются друг на друге. Хотя я не вполне их понимаю, осмысливать их у меня нет никакого желания. Мы слегка, будто нечаянно, касаемся друг друга, когда играем с детьми или устраиваемся удобнее на подушках. Это смешно, ругаю я себя, неужели ты не можешь не устраивать из этого всего интрижку?! Но в тоже время понимаю, что именно это невысказанное влечение помогает мне пережить эту ночь.

Наконец Нада спрашивает, не хотим ли мы спать. Проводив нас в боковую комнату, она сдвигает подушки вместе, чтобы получилась постель. Я чувствую и вину, и облегчение, что нам предложили отдельную комнату, в то время как все остальные будут спать в гостиной.

"Мы можем спать с остальными, - говорю я Наде. Голосу моему явно не хватает убедительности, и я добавляю, - Пожалуйста, не надо из-за нас укладывать кого-то в другом месте".

"Все в порядке", - отвечает она, и тон ее голоса пресекает дальнейшие протесты. Из аккуратных стопок в углу она берет; ворсистые синтетические покрывала. Мы со Сьюзан, не глядя друг на друга, помогаем их расстелить.

Нада уходит, и мы, по-прежнему молча, раздеваемся до белья, дрожа от холода. Сьюзен ложится под покрывало. Я поворачиваю выключатель на стене и наощупь пробираюсь в темноте к постели. Несколько минут я лежу под кусачим одеялом, чувствуя; тепло тела Сьюзан. Она глубоко вздыхает. Я пытаюсь расслабиться, но из-за напряжения на улице и напряжения между мной и Сьюзан это совершенно невозможно.

"Можно мне обнять тебя?" - спрашиваю я, удивляясь собственной смелости. Вопрос повисает в холодном воздухе, как шар со словами в комиксах. Но затем она придвигается и сворачивается в моих объятиях. Мы лежим; некоторое время, все так же напряженные, прислушиваясь. Голоса в соседней комнате затихают. Снаружи только тишина.

Мы расслабляемся друг в друге. Она так хорошо меня чувствует, наши тела так подходят друг другу. Наши руки касаются, сперва осторожно, затем более уверенно и нежно. Ритм учащается. Наши рты жадно ищут, ощупывают кожу, находят губы, грудь, живот. Одежды на мне уже нет, я внезапно чувствую себя беззащитной в этой тревожной обстановке, знаю, что нужно быть начеку. Но остановиться я не могу, не могу прекратить движение и жар между Сьюзан и мной. Наше соитие стало необходимостью, средством избежать кошмара и насилия, которое мой народ несет другому народу. Мы занимаемся любовью так жадно, будто бы силой нашей страсти можно остановить безумие войны.

Несколько часов спустя, я просыпаюсь в темноте от; жуткого; звука – это призыв к молитве из ближайшей мечети. Скрипучий; голос звучит через громкоговоритель, как старая пластинка.

В Детройте сейчас вечер. Наверно, Карима готовится к выпускным экзаменам, которые начнутся после нашего возвращения в университет. Или, может быть, она читает бабушке, или идет с сестрами в кино. Мне приятна мысль о том, что она совершает эти незамысловатые ритуалы в безопасности, далеко отсюда.

Дневной свет, проникающий сквозь трещины вокруг затворенного окна, освещает комнату узкими полосами, полными плавающих пылинок. Сьюзан садится, зевает и потягивается. Немного поколебавшись, я касаюсь ее. Она вновь кажется мне почти чужой. Ночь прошла, и что-то изменилось, напряженность спала, страсть растворилась. Наконец, Сьюзан заговаривает. "Ну, это был сюрприз, - она слегка улыбается, - Приятный сюрприз". И целует меня в лоб, твердо и окончательно.

"L'chaim, - отвечаю я; и поднимаю воображаемый бокал, - За жизнь!"

Мы встаем, одеваемся, собираем постель и присоединяемся к другим женщинам, чтобы дождаться окончания комендантского часа.

Сара  Джейкобас
Перевод Вдовы, текст представлен с сокращениями,
специально для Queerumir, июнь 2006 г.

Sarah Jacobus
"Hers: brilliant new fiction by lesbian writers"
Edited by Terry Wolverton with Robert Drake
"Faber & Faber", London 1995