Жанетт Винтерсон, перевод Катерина Марсова ©.
Фрагмент из книги "The Penguin Book of Lesbian Short Stories"

Почему ты спишь с девушками?

У моей любовницы Пикассо сейчас Голубой период. Раньше все ее периоды были красными. Красными цвета редиса, красными, как яблочко на мишени, красными, как готовые взорваться семенами ягоды шиповника. Красными, как лава тогда, когда Пикассо звали Помпеей и во время ее Деструктивного периода. Ее серный запах, ее холмистая расщепленная промежность. Приземистая, как борец сумо, с окорокастыми бедрами, жирной поясницей, мясистой спиной и грудями ягненка. Я могу выкрасть ее сердце, как птичье яйцо.

Она бросается ко мне с коварством быка, бьет копытом, как на конюшне. Она мычит в оконном проеме, и похотливая кровь льется на землю. Она говорит: "Тебе не обязательно быть Рапунцелью*, чтобы опустить волосы". Эту игру я знаю. Знаю настолько хорошо, что могу стегнуть себя по крупу и ускакать. Я не заигрываю. Она чувствует мой запах, запах грязи, и он заводит ее. Этим она питает меня, моя податливая любовница, стремительные кожа да кости.

Питает меня. Откармливает меня, треплет, выжимает и вновь питает. Питает меня похотью до тех пор, пока я не наберу вес, как у нее. Мы раскормлены друг для друга, мы, борзые однолетки. Мы, столь изящные, опрятные, готовые пустить побеги, раскормлены сексом. Что ж, теперь у тебя подходящий размер для бедер моих, как розы они, я укрою и обложу тебя лепестками и напою запахом моим. Обложу, моя девушка с обложки, ты готова выдержать вес тела моего. Моя любовница, бык мой, ты видишь во мне матадора. Ты ходишь вокруг, и в этих грубо очерченных кругах я совершенна. Мне нравится мое одеяние, короткая куртка, шелковые панталоны, и мне нравится ее блестящая шкура, ее загорелая дубленая кожа. Силу меча дала мне она. Один раз я воспользовалась этой силой, но, когда я вонзила в нее этот меч, моя собственная плоть собралась в кровавый рубец. Она лежала рядом со мной, стройная, как тростник. Ее короткая куртка и шелковые панталоны безупречны. В разорванном кольце я потела мускусом и не могла говорить. Мы так легко меняемся ролями.


Кто из вас мужчина?

Вены у Пикассо голубые, цвета птички-зимородка, и такие же несмелые. Когда я спала с ней первый раз, я ничего не могла разглядеть сквозь мраморные колонны ее ног и в светонепроницаемой плотности ее рук. Пикассо – скульптор и сама себе натурщица. Голубизна, бегущая по ее венам, кроваво-красная. Полоснешь разок ножом, и она меняет цвет. Всякий месяц она меняет цвет. С нее стекают глубокие озера голубого шелка. Я узнаю ее по лужам, которые она оставляет по пути в спальню. Она каскадом низвергается с перил, она носит серьги с лазуритом, которые я подхватываю в ладошку, когда выслеживаю ее раздетой. Она сбрасывает все. Одежду  вместе с кожей. В то время я могла разглядеть левый желудочек ее сердца. В то время можно было записать, как раскладываются ее пищеварительные соки и как непрерывно работают ее легкие. Ее дыхание голубеет на холоде. Она вдыхает и выдыхает голубую зиму, как Мадонна Мороза. Думаю, нужно преклонить колени, и это красиво. Она на самом деле творит чудеса, но это чудеса физиологические, для них нужно применить Правило Большого Пальца ниже пояса. Она проходит среди нищих, утешает и врачует их, не думая о награде. Она одевается в голубое и говорит мне, что они узнают, что она есть святость и праведно испить из всех источников, доселе не пробованных.
Конечно, я ревновала. Я карала ее добрые деяния собственным подаянием. Это не ответ. Я не могу ее скопировать, ее не обведешь по чужому трафарету. У нее есть все, что должно быть у любовницы, и немало того, чего быть не должно. Пришпилить ее булавкой? Она не бабочка. А я ни с кем не соревнуюсь. Она не мишень. Я не ружье. Сказать ей, что она из себя представляет? Она не лот № 27, и мною ей не похвастаться.

Вчера мы ездили на побережье, и море было тяжелым от соли, и эта соль пропитала наши волосы. Соль была у нас на руках и на наших ранах, потому что мы ссорились.
- Не делай мне больно, - сказала я и расстегнула блузку, чтобы она могла посмотреть на мою грудь, если захочет.
- Я не святая, - сказала она, и это было правдой, такой же правдой, как и то, что ступни у нас одного размера.
Скалы были крокодилово - голубыми, а небо, которое балансировало на вершинах утесов, ярким и тоже голубым. Пикассо заставила меня натянуть ее свитер и глотнуть из фляжки крепкого чаю.
- Зима, - сказала она, – Пошли.
И мы пошли, оставляя за плечами лето, оставляя цепочку следов, два плюс два, четырехугольником. Не думаю, что кто-то мог бы определить, где были ее следы, а где мои, а если бы и смог, то к утру они все равно бы исчезли .


Что лесбиянки делают в постели?

Под покровом простыней мир похоти и порока бульварных газетенок годится лишь на то, чтобы Пикассо обтерла об него свои кисти. Под простынями у нас Монпарнас, и Пикассо предлагает нарисовать меня, но вместо этого мы занимаемся сексом. Мы встретились в Колледже Искусств, в солнечном коридоре. Она шла мне навстречу так стремительно, что линолеум под ее подошвами плавился. Я подумала: "Женщина, которая может сделать такое с какой-то клеенкой, без сомнения, может сделать что-нибудь и со мной". Я двинулась первая. Я схватила ее за волосы, за хвост так, как ковбой хватает отбившегося скакуна. Она подалась назад. Когда она обернулась, я поцеловала ее в ярко-красные губы и сняла пробу с ее глаз цвета моря. Она была солона, хорошо сложена и изогнута, как волна. И я подумала:
- Вот здесь я и займусь серфингом.
Мы вернулись в ее студию, где был, вполне понятно, небольшой мольберт и большая кровать.
- Cначала работа, - сказала она – Ты не против? - и, не ожидая ответа, смешала слой жидкой охры – прежде чем взять меня по-собачьи, так, что моя грудь болталась над подушкой.

Не так быстро, Пикассо, я тоже могу смять тебя, как девчонку-служанку, скрутить тебя бедрами, как хороший табачный лист. Я могу сжать твое надменное горло и взрезать его клинком вожделения. Могу заставить тебя онеметь от желания и поддеть тебя, как шлюху на свидании. Тише сейчас, Пикассо, здесь падающий свет разбивается об пол. Приляг со мной в этом помятом свете, что оставляет темные отметины на твоей груди. Ты как туберкулезник, такая тоненькая, в пятнах света, и недвижимая. Я подняла тебя и отнесла на побитую постель. Под простынями я нашла газету с рекламой диет.

Мы с ней в эскимосском иглу, уютней и быть не может. Белое на белом, на белом, на белом. Простыня, Пикассо, я, простыня. Кто сверху, зависит от того, под каким углом ты смотришь, но не все ли равно, мы просто лежим.

Я эскимос, я пробиваю ее соблазняющий лед и просовываю туда руку, я ловлю рыбу. Как она изгибается, скользит, уворачивается от меня – но наживка тут как тут. Поймана – две в руках и еще одна во рту. Неплохо для зимнего вечера, учитывая остывшую плитку и  квартплату, которую нужно внести. Мы такие теплые, сочные, белые. Отличный получился визит.

- Еще придешь? – спросила она. Да, завтра, под мутным светом фонарей, под тиканье часов. Забыв обязательства, страхи и то, что было раньше. Здесь и сейчас. Это "сейчас", шипучее, вонзающееся, всепоглощающее. Время больше не станет мне врать – не позволю. Я не буду прислушиваться к мертвым голосам и нерожденной боли. "А вдруг" бессильно перед "А вдруг не". Твои "нет" невыносимы. Я должна получить тебя.  Пусть анти-романтики смеются презрительно. Любовь не горючее, а я не машина. Любовь – это ты, а вот и я. Сейчас.


* Рапунцель – длинноволосая героиня одноименной сказки братьев Гримм (прим. переводчика.)